![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
kontramot"Как и везде, где бы то ни было, мама в кратчайшие сроки создала домашнюю атмосферу и выстроила распорядок дня. Все, что составляло нашу жизнь — работа, игры и отдых, — гармонировало с новым окружением, разве что развлечения менялись, ведь мы взрослели: по субботам мы уже ходили в казино, заказывали там столики, слушали оркестр и смотрели на танцоров. Ежедневно гуляли в садах на Гартенштрассе, захватив с собой скакалки, или в полях, начинавшихся через квартал, ходили в зоопарк. Для праздничных вечеров были концерты, для занятий — новый язык, немецкий.
Мать вела нас от языка к языку, и по ходу движения мы звавали ее по-разному."
"Папа с мамой были целиком преданы своим детям, и новых людей приглашай только для нас, сами же они ни в ком не нуждались"
"Для Хефцибы музыка была естественным средством самовыражения, еще одной ступенью наших отношений, счастливым долгом. Она никогда не исполняла со мной те небольшт к блестящие пьесы, которые создаются специально, чтобы про демонстрировать виртуозность скрипача. Мы играли сонаты, где голоса инструментов на равных объединены в диалоп-, мы были столь близки, что не нуждались в поисках пути друг к другу, общего языка, поэтому замысел и исполнение были у нас единым гармоничным целым. Играя, время от времени я просил ее обратить внимание на те или иные детали — активнее вступить ы какой-то момент, уверенней строить фразу, и послушная сестра легко принимала мои предложения. Но согласие не требовало от нее никаких душевных усилий. Ош никогда не искажала фразы, подчиняясь капризному желанию сделать их более "интересными". И даже публика не сбиваем ее с праведного пути. Порой возбуждение, или нервы, или прочие обстоятельства могут сказаться на выступлении му зыканта и даже испортить его, но я никогда не видел, чтоби Хефциба играла иначе, чем диктовала ей музыка.
Сжимая мою руку, стоя вполоборота к залу, она кланялась в конце нашего первого выступления. И я впервые почувствовал себя настоящим старшим братом — защитником и опытным пронодником в мире, новом для нее, но мне хорошо знакомом."
"На своем веку, за семьдесят с лишним лет, я перенес столько болезненных расставаний, сколько, наверно, не перенес ни один другой человек. Я думаю, не все до конца понимают, что это неотъемлемая часть "жизни на колесах". Да, я знавал гастролирующих артистов, которые всегда уезжали с легким сердцем, но я предан своей семье, в детстве был домашним мальчиком и до сих пор так же сильно люблю свой дом. Не скажу, будто постоянные разъезды, из которых по большей части состоит мои жизнь, были тяжким бременем, будто каждый раз приходилсь собирать волю в кулак, когда все внутри разрывалось от горя; это далеко не так: я с детства привык к дороге, она дарила много радостей, но требовала и тяжелых разлук."
"Отец ограждал меня от журналистов и справлялся с этим превосходно. За много лет он дал всего несколько интервью, мама — только одно, а я, пока не стал взрослым, — ни одного. Время от времени меня фотографировали: репортеры расставляли свои неуклюжие аппараты, наполняли магнием маленький подпосик и поджигали, чтобы получилась вспышка, после чего все вокруг заволакивало вонючим дымом. Это было все, что я знал о журналистах.."
"Если бесконечные путешествия меня чему-то и научили, так это тому, что музыка является отражением общества, пейзажа, климата и даже ландшафта страны. Возьмем Брамса: он вырос в туманах северной Гермамии и движется в своих произведениях словно на ощупь, задумчивый, погруженный в себя. Этот туман рождает чувство незавершенности, он может быть едва заметен или окутывать собою весь мир, — но в его музыке нет определенности. В зыбкой безбрежности тумана человек обращается к себе, ищет свою душу. Неслучайно жители Гамбурга и Бремена понимают Брамса лучше любой другой публики, и неслучайно Тосканини. выросший под ясными и прямыми лучами итальянского солнца, не умел должным образом исполнять тихие разделы брамсовской музыки. До сих пор нельзя сказать, сможет ли современная музыка, в значительной мерс утратившая свои корни и нестойкая к любым культурным поветриям, так же верно отразить наше глобальное сообщество, как музыка прошлого отображала более стабильный мир. Композитору не прожить без опоры па традиции своей родины.
Но для интерпретатора, имеющего дело со многими композиторами, смешанные корни — скорее преимущество. Конечно, этим компасом я пользуюсь интуитивно, и особенности каждой из моих национальностей имеют значение лишь постольку, поскольку каждая — часть меня, благодаря им в музыкальном отношении я становлюсь гражданином мира. Превращение это началось еще в юности, когда я разъезжал не только по Соединенным Штатам, но и по Западной и Центральной Европе, а также но британским островам, по ту сторону Ла-Манша."
"Мама недолюбливала Тосканини, отчасти по моей вине, считала, что я слишком скромен в его присутствии, и когда мы играли Бетховена, через пару дней после гибели телефона, от распекала меня, что я раболепствую; наверно, боялась, что, находясь в его мощном силовом поле, я потеряю собственную индивидуальность. Но, скорее всего, он просто не дотягивал, по ее стандартам, до великого человека, а так как стандарты у нее были заоблачные, ему действительно было до них далеко. Он не смог держать себя в руках, чем заслужил ее презрение, а не одобрение, и она отнесла эту выходку па счет его крестьянского — а не средиземноморского - происхождения."
"Я сокрушался: "И зачем они построили эту новую дорогу?" За столом внезапно повисло ледяное молчание.
Не выказав восторга по поводу новой дороги, я покусился на фундаментальный принцип нашей тогдашней жизни: две дороги лучше, чем одна, три лучше, чем две. И любой мощеный путь ведет к благоденствию.
Мне было тогда восемь или девять лет, и после этой моей фразы разговор еще долго не клеился. В то время я еще не знал об окружающей среде, ее загрязнении, о демографическом давлении на природные ресурсы; но между удивлением, которое я почувствовал тогда, и моими нынешними убеждениями есть несомненное сходство. Вся система моих взглядов, чувств и поступков на самом деле проста. Ее основы начинаются в детстве и постепенно развиваются, ниособо не прерываясь и не петляя. Одной из загадок, не дающей мне покоя в детстве, была загадка урожая: как можно так много брать у земли и ничего не отдавать? Ведь рано или поздно неравноценный обмен приводит к банкротству, но еще сильнее мучил меня другой вопрос: почему никого, в том числе моих родителей, это не волнует?"
"Конечно, мы исполняли ее по наитию. Во время того же турне в Веллингтоне (Новая Зеландия) мы репетировали другую сонату, не Лекё, и помню, как поздравляли друг друга; наше исполнение я называл про себя исполнением "по-американски". Под этим я понимал уверенность, плеск, техническое совершенство, которое, по моему опыту, так ценит американский слушатель. Играть совершенно, но при этом не понимая, что, как и почему, — этого мне было уже недостаточно. Мне уже не хватало элементарного музыкального анализа, определяющего экспозицию, разработку, репризу и коду, и фиксирующего ряд модуляций в той или мной мажорной или минорной тональности. Подобным образом можно описать и человека: пара рук, пара ног, черты ища, вес такой-то, волосы темные, глаза карие. Вот только искомого человека мы не увидим. Подобно биохимику, открывшему, что каждая клетка содержит информацию об организме в целом, я должен был понять, почему в данной сонате оказались именно те, а не иные ноты; и, что гораздо важнее, я намеревался сделать эти выводы сам, без готовых объяснений, без подсказки, познакомиться с автором напрямую. Мне предстояло проследить вдохновение Лекё от первой ноты ко второй, к третьей и так до конца, объяснить, как и почему появляется следующая, и таким образом каков характер отдельных фраз, темп, силу звука и соотношение между всеми этими факторами.
Результаты исследования вдохновили меня углубиться исследовать весь мой репертуар. Вслед за Лекё "в переработку" пошли и другие часто играемые произведения, я пытался объяснить себе, почему с неизбежностью были выбраны именно эти, а не иные звуки, чтобы провести музыкальный импульс от начала до конца. Такой анализ стал необходимой привычкой, которая сохраняется и по сей день; ему должно подвергнуться каждое новое сочинение — так я подкрепляю аргументами свою интуицию. Что, впрочем, не мешает мне особенно радоваться, когда тонкости, над которым я бился долгие часы, "вдруг" открываются сами собой, без каких бы то ни было усилий разума."
"Распутав загадку формы, пленив самые малые ее составляющие, я словно бы смог увидеть по ту сторону зеркала и сделал первый сознательный шаг во взрослую жизнь, к анализу и синтезу, к осознанному и ясному взгляду.
Все мои инстинктивные и исполнительские подвиги, благодаря которым я обрел известность и мои фантазии о воинственных предках по материнской липни не могли сравниться с этим маленьким триумфом, одержанном с помощью интеллекта, когда я смог, без подсказок, помыслить форму большого произведения. Осталось придать найденной форме человечность, вписать в нее формулу моей собственной жизни и смысл прожитых событий, те достоинства сердца, которые делают мои отношения с некоторыми людьми такими же предопределенными, неизбежными, как и отношения между звуками. Только найдя внутренний смысл музыки, я понял значение самого себя, наконец, осознанно вступил в те области, которые до этого были для меня данностью, и перестал считать себя капризом природы. Я уловил нечто такое, что поддерживало меня на протяжении долгих и трудных лет, когда жизнь утратила свою волшебную упорядоченность, когда даже скрипка стала чем-то таинственным. Отныне я знал, что могу сам решать загадки."
Мать вела нас от языка к языку, и по ходу движения мы звавали ее по-разному."
"Папа с мамой были целиком преданы своим детям, и новых людей приглашай только для нас, сами же они ни в ком не нуждались"
"Для Хефцибы музыка была естественным средством самовыражения, еще одной ступенью наших отношений, счастливым долгом. Она никогда не исполняла со мной те небольшт к блестящие пьесы, которые создаются специально, чтобы про демонстрировать виртуозность скрипача. Мы играли сонаты, где голоса инструментов на равных объединены в диалоп-, мы были столь близки, что не нуждались в поисках пути друг к другу, общего языка, поэтому замысел и исполнение были у нас единым гармоничным целым. Играя, время от времени я просил ее обратить внимание на те или иные детали — активнее вступить ы какой-то момент, уверенней строить фразу, и послушная сестра легко принимала мои предложения. Но согласие не требовало от нее никаких душевных усилий. Ош никогда не искажала фразы, подчиняясь капризному желанию сделать их более "интересными". И даже публика не сбиваем ее с праведного пути. Порой возбуждение, или нервы, или прочие обстоятельства могут сказаться на выступлении му зыканта и даже испортить его, но я никогда не видел, чтоби Хефциба играла иначе, чем диктовала ей музыка.
Сжимая мою руку, стоя вполоборота к залу, она кланялась в конце нашего первого выступления. И я впервые почувствовал себя настоящим старшим братом — защитником и опытным пронодником в мире, новом для нее, но мне хорошо знакомом."
"На своем веку, за семьдесят с лишним лет, я перенес столько болезненных расставаний, сколько, наверно, не перенес ни один другой человек. Я думаю, не все до конца понимают, что это неотъемлемая часть "жизни на колесах". Да, я знавал гастролирующих артистов, которые всегда уезжали с легким сердцем, но я предан своей семье, в детстве был домашним мальчиком и до сих пор так же сильно люблю свой дом. Не скажу, будто постоянные разъезды, из которых по большей части состоит мои жизнь, были тяжким бременем, будто каждый раз приходилсь собирать волю в кулак, когда все внутри разрывалось от горя; это далеко не так: я с детства привык к дороге, она дарила много радостей, но требовала и тяжелых разлук."
"Отец ограждал меня от журналистов и справлялся с этим превосходно. За много лет он дал всего несколько интервью, мама — только одно, а я, пока не стал взрослым, — ни одного. Время от времени меня фотографировали: репортеры расставляли свои неуклюжие аппараты, наполняли магнием маленький подпосик и поджигали, чтобы получилась вспышка, после чего все вокруг заволакивало вонючим дымом. Это было все, что я знал о журналистах.."
"Если бесконечные путешествия меня чему-то и научили, так это тому, что музыка является отражением общества, пейзажа, климата и даже ландшафта страны. Возьмем Брамса: он вырос в туманах северной Гермамии и движется в своих произведениях словно на ощупь, задумчивый, погруженный в себя. Этот туман рождает чувство незавершенности, он может быть едва заметен или окутывать собою весь мир, — но в его музыке нет определенности. В зыбкой безбрежности тумана человек обращается к себе, ищет свою душу. Неслучайно жители Гамбурга и Бремена понимают Брамса лучше любой другой публики, и неслучайно Тосканини. выросший под ясными и прямыми лучами итальянского солнца, не умел должным образом исполнять тихие разделы брамсовской музыки. До сих пор нельзя сказать, сможет ли современная музыка, в значительной мерс утратившая свои корни и нестойкая к любым культурным поветриям, так же верно отразить наше глобальное сообщество, как музыка прошлого отображала более стабильный мир. Композитору не прожить без опоры па традиции своей родины.
Но для интерпретатора, имеющего дело со многими композиторами, смешанные корни — скорее преимущество. Конечно, этим компасом я пользуюсь интуитивно, и особенности каждой из моих национальностей имеют значение лишь постольку, поскольку каждая — часть меня, благодаря им в музыкальном отношении я становлюсь гражданином мира. Превращение это началось еще в юности, когда я разъезжал не только по Соединенным Штатам, но и по Западной и Центральной Европе, а также но британским островам, по ту сторону Ла-Манша."
"Мама недолюбливала Тосканини, отчасти по моей вине, считала, что я слишком скромен в его присутствии, и когда мы играли Бетховена, через пару дней после гибели телефона, от распекала меня, что я раболепствую; наверно, боялась, что, находясь в его мощном силовом поле, я потеряю собственную индивидуальность. Но, скорее всего, он просто не дотягивал, по ее стандартам, до великого человека, а так как стандарты у нее были заоблачные, ему действительно было до них далеко. Он не смог держать себя в руках, чем заслужил ее презрение, а не одобрение, и она отнесла эту выходку па счет его крестьянского — а не средиземноморского - происхождения."
"Я сокрушался: "И зачем они построили эту новую дорогу?" За столом внезапно повисло ледяное молчание.
Не выказав восторга по поводу новой дороги, я покусился на фундаментальный принцип нашей тогдашней жизни: две дороги лучше, чем одна, три лучше, чем две. И любой мощеный путь ведет к благоденствию.
Мне было тогда восемь или девять лет, и после этой моей фразы разговор еще долго не клеился. В то время я еще не знал об окружающей среде, ее загрязнении, о демографическом давлении на природные ресурсы; но между удивлением, которое я почувствовал тогда, и моими нынешними убеждениями есть несомненное сходство. Вся система моих взглядов, чувств и поступков на самом деле проста. Ее основы начинаются в детстве и постепенно развиваются, ниособо не прерываясь и не петляя. Одной из загадок, не дающей мне покоя в детстве, была загадка урожая: как можно так много брать у земли и ничего не отдавать? Ведь рано или поздно неравноценный обмен приводит к банкротству, но еще сильнее мучил меня другой вопрос: почему никого, в том числе моих родителей, это не волнует?"
"Конечно, мы исполняли ее по наитию. Во время того же турне в Веллингтоне (Новая Зеландия) мы репетировали другую сонату, не Лекё, и помню, как поздравляли друг друга; наше исполнение я называл про себя исполнением "по-американски". Под этим я понимал уверенность, плеск, техническое совершенство, которое, по моему опыту, так ценит американский слушатель. Играть совершенно, но при этом не понимая, что, как и почему, — этого мне было уже недостаточно. Мне уже не хватало элементарного музыкального анализа, определяющего экспозицию, разработку, репризу и коду, и фиксирующего ряд модуляций в той или мной мажорной или минорной тональности. Подобным образом можно описать и человека: пара рук, пара ног, черты ища, вес такой-то, волосы темные, глаза карие. Вот только искомого человека мы не увидим. Подобно биохимику, открывшему, что каждая клетка содержит информацию об организме в целом, я должен был понять, почему в данной сонате оказались именно те, а не иные ноты; и, что гораздо важнее, я намеревался сделать эти выводы сам, без готовых объяснений, без подсказки, познакомиться с автором напрямую. Мне предстояло проследить вдохновение Лекё от первой ноты ко второй, к третьей и так до конца, объяснить, как и почему появляется следующая, и таким образом каков характер отдельных фраз, темп, силу звука и соотношение между всеми этими факторами.
Результаты исследования вдохновили меня углубиться исследовать весь мой репертуар. Вслед за Лекё "в переработку" пошли и другие часто играемые произведения, я пытался объяснить себе, почему с неизбежностью были выбраны именно эти, а не иные звуки, чтобы провести музыкальный импульс от начала до конца. Такой анализ стал необходимой привычкой, которая сохраняется и по сей день; ему должно подвергнуться каждое новое сочинение — так я подкрепляю аргументами свою интуицию. Что, впрочем, не мешает мне особенно радоваться, когда тонкости, над которым я бился долгие часы, "вдруг" открываются сами собой, без каких бы то ни было усилий разума."
"Распутав загадку формы, пленив самые малые ее составляющие, я словно бы смог увидеть по ту сторону зеркала и сделал первый сознательный шаг во взрослую жизнь, к анализу и синтезу, к осознанному и ясному взгляду.
Все мои инстинктивные и исполнительские подвиги, благодаря которым я обрел известность и мои фантазии о воинственных предках по материнской липни не могли сравниться с этим маленьким триумфом, одержанном с помощью интеллекта, когда я смог, без подсказок, помыслить форму большого произведения. Осталось придать найденной форме человечность, вписать в нее формулу моей собственной жизни и смысл прожитых событий, те достоинства сердца, которые делают мои отношения с некоторыми людьми такими же предопределенными, неизбежными, как и отношения между звуками. Только найдя внутренний смысл музыки, я понял значение самого себя, наконец, осознанно вступил в те области, которые до этого были для меня данностью, и перестал считать себя капризом природы. Я уловил нечто такое, что поддерживало меня на протяжении долгих и трудных лет, когда жизнь утратила свою волшебную упорядоченность, когда даже скрипка стала чем-то таинственным. Отныне я знал, что могу сам решать загадки."
